«А теперь вопрос, – размышлял гражданин вице-адмирал, – означает ли это, что ответное отвращение Эверарда будет перенесено и на других членов Комитета? Если он и вправду не видит между ними особой разницы, это может оказаться полезным. Особенно если на нас с Жискаром, хотим мы того или нет, навесят ярлык сторонников МакКвин».
– Нам, идущим в авангарде, приходится частенько оглядываться на оставшихся позади, – сказал Хонекер после непродолжительного молчания. Такой ответ можно было истолковать двояко, и Хонекер выдержал паузу в несколько секунд, после чего холодно улыбнулся. – А учитывая, что кое-кто склонен реагировать на малейшие неудачи не слишком рассудительно, мой интерес к данной теме не является чисто умозрительным. И, признаюсь, перспектива столь глубокого проникновения во вражеское пространство меня нервирует.
– Ну, если тебя нервирует только это, можешь успокоиться, – ответил Турвиль, скрывая свое облегчение за широкой ухмылкой.
Слова «не слишком рассудительно» можно было считать убийственной оценкой действий руководства БГБ, если учесть, что исходили они от сотрудника этой самой организации и были произнесены в беседе с его поднадзорным. Сам факт их произнесения указывал на то, что со времени пленения Хонор Харрингтон взгляды Хонекера претерпели серьезную эволюцию, в сравнении с чем шансы быть разорванным в клочья ракетами манти показались Турвилю не заслуживающей внимания мелочью.
– Я, безусловно, одобряю твою уверенность и воинственный настрой, гражданин адмирал, – суховато сказал Хонекер. – Но если тебе, космическому ковбою, может быть, и все едино, то я предпочел бы услышать что-то более определенное, чем «можешь успокоиться». Тот факт, что мы углубляемся в пространство, контролируемое Альянсом, на двести светолет, имея в своем распоряжении всего тридцать шесть кораблей стены, к спокойствию не располагает. Ты уж прости, но мне все это до боли напоминает операцию гражданина адмирала Терстона у звезды Ельцина, а перспектива разделить его судьбу меня не вдохновляет. Насколько я помню, там мало кто уцелел.
– Есть некоторые различия, сэр, – мягко указал Турвиль, ничем не выдав своего удивления по поводу небывалой откровенности. Хонекер ни за что не повел бы себя таким образом, не будь у него двухсотпроцентной уверенности в том, что все подслушивающие и записывающие устройства либо отключены, либо находятся под полным его контролем. Откинувшись в кресле, Турвиль размышлял, как лучше ответить.
Не исключена возможность того, что комиссар просто подставляет вице-адмирала, провоцируя на высказывания, которые дадут БГБ основания его удавить... Однако, по здравом рассуждении, стоит ли придумывать такую сложную комбинацию? Чтобы погубить Турвиля, достаточно просветить кое-кого на Хевене насчет того, какие распрекрасные отношения сложились у гражданина флотоводца с гражданкой Рэнсом незадолго до ее безвременной кончины. В конце концов, кто не рискует, то не выигрывает!
Эти мысли пронеслись в голове Турвиля за долю секунды. Он улыбнулся.
– Во-первых, сэр, Занзибар и звезда Ельцина – это далеко не одно и то же. Занзибар – более густонаселенный мир, но преимущественно аграрный. Его астероидные пояса очень богаты, и за последние тридцать лет там основательно развилась добывающая промышленность, но в составе экспорта доминирует сырье. Занзибар можно характеризовать как мир третьего уровня развития, тогда как Ельцин уже достиг второго и, как мне кажется, очень быстро приближается к первому. Что гораздо важнее, флот Занзибара – это не более чем досветовые силы местной самообороны, и для обеспечения безопасности ему необходима поддержка мантийских пикетов. Ну а Грейсонский флот – это реальная сила, превратившая систему Ельцина в черную дыру для наших кораблей.
Хонекер кивнул, но без особой убежденности, и Турвиль счел необходимым продолжить.
– Помимо этого, оперативные планы и практическое руководство операциями «Кинжал» и «Икар» весьма и весьма различаются. Учитывая сложность задач, это немаловажный фактор. Самому мне служить с гражданином адмиралом Терстоном не доводилось, но все знают: он был штабистом, из тех, кого называют «бумажными стратегами». А гражданин адмирал Жискар – практик, опытный боец, по собственному опыту знающий, каково приходится под огнем. По моему мнению, он и гражданка Секретарь МакКвин сумеют избежать стратегических ошибок, которые так дорого стоили Терстону у звезды Ельцина.
– Каких, например?
– Ну, например, Терстон явно перемудрил, надеясь выманить манти и грейсонцев с позиций до атаки. Вообразил, будто сумеет обдурить их и убрать со своего пути, а затем нанести удар по беззащитной цели. Хуже того, он настолько увлекся собственными умозрительными построениями, что отказывался видеть все, что им противоречило. И это – в ситуации, когда противник обладал гораздо более совершенными средствами радиоэлектронного противодействия. В действительности ему удалось правильно оценить силы противника, лишь когда завязался бой. Результатом трагического самообмана стало то, что он попал под концентрированный огонь шести супердредноутов, причем огонь велся чуть ли не в упор.
Гражданин вице-адмирал пожал плечами и сделал движение руками странное движение, как будто подбросил что-то в воздух.
– И вот ведь что обидно: прояви он чуть больше осмотрительности, не рвись так вперед, его сил хватило бы на то, чтобы захватить систему. Да, один на один линкору с супердредноутом не потягаться, но линкоров-то у него было тридцать шесть! Я уж не говорю о двух дюжинах линейных крейсеров! У него была возможность подавить противника ракетными залпами с дальней дистанции, а он этой возможности не использовал. Это, однако, просчет тактический, а вот вера в то, что противник поведет себя именно так, как ему хочется, есть стратегический просчет, очевидный, по-моему, даже для неспециалиста. Разумеется, всегда есть смысл попытаться ввести неприятеля в заблуждение, внушить ему, будто ты собираешься атаковать в пункте А, и ударить в пункте Б. Но строить стратегию на том, что противник станет действовать именно так, как нужно тебе, недопустимо.